IrkutskMedia, 22 июня. Илья Сумароков — выходец из династии аграриев, прошедший путь от инженера до заместителя гендиректора "Усольского свинокомплекса", а затем возглавлявший министерство сельского хозяйства Иркутской области на протяжении 10 лет. За годы работы в правительстве ему удалось увеличить объем господдержки отрасли с 2,5 до 4 млрд рублей, обеспечить рост сельхозпроизводства на 82% и вывести регион в число лидеров по вводу в оборот залежных земель. При его участии в области строились фермы и перерабатывающие мощности, запускались программы развития пищевой промышленности, обновления сельхозтехники и поддержки сельских территорий, а также социальные инициативы, такие как "Школьное молоко".
Илья Сумароков также является одним из участников первого предварительного голосования КПРФ "Народный кандидат", который получил поддержку на пленуме Иркутского областного отделения КПРФ. В интервью агентству бывший министр сельского хозяйства рассказал об итогах 10-летней работы в правительстве, цифровизации сельского хозяйства и собственном видении пути развития региона и страны.
Сельскохозяйственный бум в регионе
— Илья Павлович, вы занимали пост министра сельского хозяйства Иркутской области на протяжении 10 лет и являетесь одним из тех управленцев, который взаимодействовал с двумя губернаторами. За это время вы совместно с командой добились высоких показателей в аграрном секторе. Что стало ключевым фактором, способствовавшим стремительному росту в отрасли?
— После перехода с производства на государственную службу в отрасль, которой я занимался раньше, но теперь охватывает весь регион, мне необходимо было вникнуть в проблемы области. Для этого мы объехали каждый муниципалитет, где совместно с мэрами провели встречи с аграрным бизнесом и фермерами, определили вектор развития, согласно которому они должны были стать точками роста в своих территориях. Мы, в свою очередь, выразили готовность поддержать и разработать механизмы поддержки.
Мы черпали передовой опыт, в том числе зарубежный, а также от наших братьев-белорусов, чтобы дать максимальный толчок к развитию по необходимым направлениям. У нас была низкая обеспеченность по овощам и мясу, особенно КРС. Кроме того, мы должны были наращивать обеспеченность молоком, потому что отставали от рекомендуемых медицинских норм потребления на одного человека.
Выполнив анализ, мы разработали несколько хороших программ. В нашей области была нехватка мяса говядины, поэтому мы сделали акцент на данном направлении и разработали концепцию развития мясного скотоводства, которую запустили в 2020 году. Документ включал механизмы финансирования и поддержки, например, гранты на строительство откормочных площадок для мясного скотоводства и реконструкцию уже действующих. Областной бюджет субсидировал 70% затрат на строительство и оснащение оборудованием.
Далее после создания инфраструктуры предоставляется субсидия на закуп молодняка. Предприятие приобретает его у КФХ для последующего откорма, потому что себестоимость производства единицы продукции говядины на профессиональной откормочной площадке получалась ниже. Следующий шаг — переработка и сдача. Для этого также была разработана программа по переработке через систему коопераций. На гранты стоимостью до 15 млн рублей можно было приобретать и оснащать цеха для переработки. Таким образом цепочка замыкалась. Единственное, чего не хватало в регионе — более сильных и устойчивых сельхозтоваропроизводителей, которые смогли бы более масштабно реализовывать такие серьезные проекты.
— Чем была вызвана данная проблема?
— Она связана с особенностью нашего региона, где 2-3% сельскохозяйственных предприятий являются представителями крупного бизнеса, до 5% — средний бизнес, а все остальное — это микро и малые предприятия. Если сравнивать с западной частью страны, где работают крупнейшие предприятия, производство которых сконцентрировано достаточно локально, то Иркутская область на этом фоне разительно отличается. У нас другая плотность населения и другой формат работы.
Поэтому мы сосредоточились на поддержке фермеров — той категории, которые проживают в деревне и сохраняют рабочие места. Как результат, объем производства валовой продукции КФХ за 10 лет увеличился почти в три раза, а их доля производства в общем региональном объеме увеличилась с 9,6% до 18%. За несколько лет объем поддержки вырос кратно. В 2015 году мы направляли на поддержку из областного бюджета до 1,5 млрд рублей и перевалили за 3 млрд рублей в 2022 году. С учетом федерального и областного бюджета общий объем поддержки составлял 4,1 млрд рублей.
Государственная программа развития сельского хозяйства включала в себя более 50 направлений поддержки, в том числе развитие растеневодства и животноводства, пищевой и перерабатывающей промышленности, развитие инфраструктуры в садоводческих некоммерческих товариществах, рыба и рыбопереработка, аквакультура и дикоросы. Самым востребованным направлением было предоставление субсидий на приобретение техники и оборудования в лизинг.
— Какой экономический эффект удалось достичь в результате внедрения инициатив и программ? Сколько поступлений возвращалось от вложения 1 рубля областных средств?
— Мы доходили до того, что на 1 рубль вложенных средств мы получали до 1,5 рублей налоговых поступлений. То есть мы получали 80-90 млрд произведенной продукции при финансировании в 3-4 млрд рублей. Важно было поддерживать крестьянско-фермерские хозяйства, которые зачастую были единственными, кто оставался работать в деревне. Предоставлялись гранты на развитие материально-технической базы — за государственные деньги строили животноводческие фермы и цеха переработки, в том числе в отдаленных территориях. Считаю, это очень важным для сохранения деревни.
— Какие еще программы, помимо концепции развития мясного скотоводства, были разработаны министерством под вашим руководством?
— Мы подготовили программы по переработке и сбыту дикорастущих растений, трав, ягод. Основная цель заключалась в том, чтобы предоставить населению, прежде всего, сборщикам, возможность получать дополнительные доходы. Ранее подобная практика была реализована в советское время, и мы решили вспомнить эту практику и попытались возродить ее в условиях существующего законодательства. Для этого была создана программа, которая включала предоставление грантов на закупку холодильного, весового и перерабатывающего оборудования, проходимой техники.
За эти годы было открыто несколько новых заводов по переработке кедрового ореха, ягод и грибов. Допустим, в Байкальске работает предприятие "Байкальские травы", которое изготавливает из трав специальные настои и чаи. 90% этой продукции экспортируется в 20-25 стран. Заводы по переработке строятся в разных территориях — это производство джемов из ягод, морсов, продукции из кедровой шишки. Предприятия привлекают на сбор студентов — для молодых людей это отличная возможность подзаработать в сезон. Кроме того, областной бюджет предоставлял субсидии на различные мероприятия по продвижению продукции, ее декларирование и участие в ярмарках.
— Озвученные вами программы были инициированы на областном уровне. Как было выстроено взаимодействие с федеральным центром в плане предоставления мер государственной поддержки?
— С Минсельхозом России были выстроены хорошие и конструктивные взаимоотношения. Иркутская область старалась участвовать во всех направлениях государственной поддержки. Но иногда наши взгляды в вопросах господдержки отличались. Москва предоставляла так называемые КАПЕКсы на строительство молочных ферм, которые давали компенсацию 25% расходов.
Иркутская область предложила уменьшить количество голов с 400 до 200. Я не один год обращался к разным высоким чиновникам в министерстве с просьбой пойти на уступки, ведь есть регионы с большой географией множеством мелких производителей, которым не под силу реализовать столь крупные проекты. Мы предлагали снизить критерии. Однако, вместо снижения, федерация наоборот повысила сначала до 800 голов, а потом до 1 тысячи голов.
Министерство сельского хозяйства Российской Федерации концентрировало предоставление мер поддержки на реализацию крупных проектов, и такой подход ведет к глобализации и укрупнению производства в сельском хозяйстве. Сейчас топ-20 самых крупных производителей мяса свинины производят уже 80% всей свинины. Подобная картина наблюдается и в сфере производства яйца, а также мяса птицы, особенно индейки. Сейчас 70% всего мяса индейки в России производят три крупнейших предприятия.
— Насколько оправдывает себя данный подход?
— Из плюсов — снижение себестоимости, потому что крупному бизнесу проще внедрять современные технологии и повышать производительность труда. Но себестоимость не всегда напрямую коррелируется с ценами на прилавках потребителя. Обычно крупные товаропроизводители имеют свою розничную сеть, поэтому прибыль остается внутри предприятий, при этом для небольших хозяйств единственным каналом сбыта является поставка в торговые сети, которые накручивают цены в 200% и более. Это несправедливое распределение доходов, эту ситуацию нужно менять.
Крупные предприятия должны работать в кооперации с небольшими хозяйствами, в том числе с КФХ. Например, "Усольский свинокомплекс" потребляет 55 тысяч тонн зерна в год, но сам его практически не выращивает, а закупает у фермеров. Для них это возможность сдавать продукцию.
В советское время были четко выстроенная система плановой экономики и распределение производительных сил для равномерного и рационального развития всей территории страны. Сегодня фермеры закрываются, и деревни исчезают. Сельское население страны составляет 25% от общего числа. Ежегодно оно сокращается в среднем на 100 тысяч, а в целом по стране мы теряем 500-600 тысяч населения России за последние 10-15 лет.
— Какие пути решения данной проблемы вы видите?
— Вахтовый метод это не выход. Необходимо комплексное развитие территории, чтобы непросто добывать нефть и газ, но и параллельно заниматься переработкой и сельским хозяйством. Тогда есть смысл развивать поселения, строить социальные объекты и дома. Необходим некий разумный компромисс, поэтому имеет смысл обратиться к опыту советского времени, связанному со строительством агрогородков.
Например, поселок Белореченский — в масштабах нашей области это огромный агрогородок. Пример того, когда в одном месте было построено одновременно несколько крупных сельскохозяйственных предприятий ("Усольский свинокомплекс", птицефабрика, уткоферма, комбикормовый завод, тепличный комбинат) и целый поселок со всей необходимой социальной инфраструктурой. Такой подход работал и обеспечивал развитие территории.
Другой вопрос — сейчас мы пытаемся поддерживать фермеров, тратим средства на приобретение сельхозтехники и строительство животноводческих помещений, а фермер потом продает продукцию в торговые сети на их условиях себе в убыток. Должно быть справедливое распределение дохода во всей товаропроизводящей цепочке — от поля до прилавка. Для решение этой проблемы необходимо принятие федерального закона о минимальных торговых надбавках на социально значимые продукты питания и лекарства.
— Какие еще меры поддержки перерабатывающих хозяйств проработало министерство сельского хозяйства Иркутской области?
— Мы понимали, что производить исключительно сырье — это невыгодно. Было принято решение разработать программу развития пищевой и перерабатывающей промышленности, которая подразумевала предоставление компенсации части лизинговых платежей до 20% из областного бюджета и гранты. Мы разделили меры поддержки для крупного и малого бизнеса: для первых — льготные кредиты или компенсация части лизинга, для вторых гранты до 15 млн рублей на развитие инфраструктуры. Благодаря данным мероприятиям было открыто множество цехов. Дополнительно реализовывались меры, направленные на продвижение продукции, участие в ярмарках, декларирование и так далее.
— Какой выход из сложившейся ситуации вы нашли?
— В течение 2024-2025 годов мы переделали подход по лизингу. Помимо государственной структуры Росагролизинг, появилось множество коммерческих лизинговых компаний, которые наживаются на этом, как банковская сфера на высоких комиссиях. Мы провели необходимые расчеты и пришли к тому, чтобы вместо финансирования на протяжении нескольких лет предоставлять единоразово первоначальный платеж. По закону нельзя предоставлять более 50%, но мы выплачивали максимально возможные суммы. Кроме того, мы запустили механизм финобеспечения, при котором средства предоставляются фермеру еще до того, как он потратил свои деньги. Эти средства он получает на основе заключенного договора и потом вносит в качестве первоначального платежа.
Другое направление — реформа в системе господдержки. Мы объединили восемь направлений областной поддержки в одно и создали единую субсидию. Это позволило уменьшить количество бумажной работы для фермеров, снизить количество отчетов. Особенность данной субсидии заключается в том, что она предоставляется за доход, задекларированный в налоговой за предыдущий год — чем выше доход, тем больше субсидия. Таким образом мы создали люфт для сельхозников, но при этом заложили KPI.
При получении субсидии они должны увеличивать производство на следующий год. Также мы заложили одиннадцать стимулирующих коэффициентов. Так, размер коэффициентов варьируется в зависимости от поголовья животных, доходности за предыдущие 3 года, урожайности и так далее.
— Насколько эффективными оказались данные меры?
— За 2 года наметился рост налоговых доходов среди аграрного бизнеса. Фермеры начали "обелять" документацию, чтобы получать больше субсидий. Сначала люди не понимали, как это все подсчитывается, но сейчас интерес к данной мере поддержки вырос. Только получателей единой субсидии в регионе было 560 человек — на сегодняшний день это основная областная мера поддержки наравне с субсидией на технику и лизинг.
В сельском хозяйстве нет гладких дорог
— Какие меры поддержки не удалось реализовать за время работы в министерстве сельского хозяйства?
— Начнем с того, что удалось. Я смог продвинуть тему развития мясного скотоводства после получения поддержки на федеральном уровне. Ранее мы завозили замороженную говядину из Уругвая, Бразилии и Аргентины. У федерального центра были сомнения насчет конкурентоспособности отечественной продукции, поэтому он не видел смысла вкладывать средства в развитие данного направления. На тот момент у нас уже была готова соответствующая программа, которой было необходимо федеральное софинансирование, но мы получили отказ.
Через 1-2 года они запускают программы по откормочным площадкам, затем субсидию на производство мяса говядины. Далее стали появляться и другие программы, то есть наконец пришло осознание необходимости импортонезависимости.
Теперь о том, что не удалось решить. Как я уже сказал, мы хотели снизить порог по поголовью до 200 голов, чтобы сделать программу доступнее для большего количества сельхозтоваропроизводителей. Кроме того, не удалось добиться включения Иркутской области в перечень регионов, которым субсидируется перевозка сельскохозяйственного сырья и зерна. Ситуация доходила до абсурда — китайцы предпочитали закупать зерно в Красноярске и завозить его через Владивосток, поскольку такой маршрут обходился дешевле.
Несмотря на то, что Иркутская область была ближе, и транспортная логистика обходилась дешевле, зерно выгоднее было приобретать в Красноярском крае, который был включен в данный перечень, и в дальнейшем транспортировать с учетом компенсаций транспортных расходов на железнодорожные перевозки за счет федерального бюджета. Отказ о включении Иркутской области обосновывали отсутствием профицита зерна, при котором возникала бы необходимость в таких мерах поддержки.
На мой взгляд, если бы нас включили в программу, то у региона появилась бы мотивация наращивать производство. Кроме того, это привело бы к сокращению расходов федерального бюджета на компенсацию недополученных РЖД доходов, поскольку уменьшилось бы плечо доставки. Также я предлагал выплачивать компенсацию перевозки минеральных удобрений. Подобная практика реализовывалась во всем ДФО, но не в Сибири. Все удобрения доставляются с Запада, а учитывая, что Иркутская область — самый восточный субъект СФО, поэтому их стоимость вырастала на 20-30%, чем если бы брали с местных заводов. Соответственно, это вкладывается в себестоимость производства продукции. Сейчас полпредство взяло эту тему в работу.
— Какие мероприятия в сфере сельского хозяйства были недооценены в моменте, но могут дать результат в будущем?
— Прежде всего, инвестиции. Они всегда имеют долгосрочный характер. Только в отрасли сельского хозяйства и пищевой промышленности в год вкладывается где-то от 4 до 8 млрд рублей инвестиций в основной капитал. В лучшие годы регион выдавал более 100 грантов для фермеров на развитие семейных животноводческих ферм, строительство молочных ферм, создание цехов по переработке и убойные цеха. Во время поездок в территории я видел, что эти современные цеха и фермы получились небольшие, но достаточно функциональные. Они не до конца загружены, но мы создали огромную инфраструктуру, которая способна давать результаты еще не один год без дополнительных вложений средств.
Также министерство провело большую работу по учету всех ресурсов, имеющихся в сельском хозяйстве, в том числе земельного банка. Нам удалось оцифровать все участки земли сельскохозяйственного назначения в Иркутской области. Мы создали земельный паспорт и подключили к нему все районы. Теперь у нас есть оцифрованный паспорт в разрезе каждого муниципалитета, что упрощает ведение учета для региональной и муниципальной властей, а также бизнеса. Это открывает возможности для внедрения роботизации и искусственного интеллекта в процесс обработки земельных наделов, что экономит огромные ресурсы для сельского хозяйства.
Более того, становится доступна уже серьезная автоматизация. Речь идет о дифференцированном внесении удобрений, семян, средств защиты растений в зависимости от анализа почвы. Специальные датчики определяют степень удобренности земли и исходя из этого необходимое для внесения количество удобрений.
Кроме того, мы создали личный кабинет товаропроизводителя. Если раньше кабинеты министерства ломились от количества приезжающих фермеров, то теперь у каждого из них появился доступ к электронной базе, в которой зафиксированы все соглашения и отчеты. Это стало настолько удобно, что нам даже стало скучно, поскольку кабинеты опустели. В какой-то мере мы также исключили коррупционную составляющую, потому что система настолько прозрачна.
Также на мой взгляд, недооценены огромные предприятия, большие цеха и заводы по переработке, которые формируют спрос на сельскохозяйственное сырье. В будущем это еще покажет себя. В качестве примера приведу рапс. В 2015 году Иркутская область производила 3 тысячи тонн рапса, но постепенно нарастила этот объем в 30 раз до 150 тысяч тонн в год.
В итоге сегодня мы построили в Иркутской области несколько заводов — предприятие в Заларях рассчитано на 200 тысяч тонн переработки в год, в Тулуне — на 300 тысяч тонн. Кроме того, птицефабрика "Саянский бройлер" перерабатывает около 40 тысяч тонн для собственного комбикорма. Суммарная мощность потенциала превышает 400 тысяч тонн, а производится только 150 тысяч.
Без рапса половина сельхозников в регионе уже бы обанкротилась. Многие фермеры жили за счет него, потому что цена на зерно не росла уже 3-4 года. Это еще одна ситуация, когда трейдеры зарабатывают, а простой фермер даже за счет господдержки едва концы с концами сводит. Как говорил председатель комитета Государственной Думы по аграрным вопросам Владимир Кашин, должно быть справедливое распределение доходов во всей товаропроводящей цепочке, начиная от производства сырья и заканчивая продажей продукции в сетях.
— Вы подробно рассказали о глобализации сельского хозяйства в современных условиях. Как, на ваш взгляд, следовало бы изменить данный подход, чтобы решить существующие проблемы малых фермеров?
— Необходимо искать золотую середину, компромисс. Крупный бизнес — это костяк, скелет для экономики и бюджетов, он задействует в производстве новые технологии и порождает спрос на ресурсы для малого бизнеса. В условиях глобализации мировых рынков внедрение новых технологий способствует колоссальному увеличению производительности труда.
Для производства необходимых ресурсов и благ уже не требуется такое количество работников. Самый главный вопрос — куда девать высвободившихся людей: платить пособие по безработицу или регистрировать в качестве самозанятых? Сегодня их количество в стране достигает 20 млн человек, то есть получается, что это и есть те самые безработные. Вместо пособий можно было бы рассмотреть возможность через государственные механизмы давать стимулы для развития малого бизнеса — это могут быть льготные кредиты либо льготное налогообложение на период реализации проекта, прямая государственная поддержка в создании инфраструктуры, компенсация прямых затрат как в сельском хозяйстве.
Парадоксально, что Россия является крупнейшим экспортером нефти в мире. После переработки в других странах наша нефть в виде бензина стоит дешевле на иностранных заправках, чем в России. Это происходит из-за особенностей фискальной политики — стоимость бензина включает где-то 2/3 или 60% акцизов и налогов. Возможно, критиковать за это стоит вовсе даже не нефтянников, потому что рентабельность производства не такая уж космическая. Сельхозники вынуждены приобретать это топливо по завышенной цене и вместо того, чтобы вдохнуть на начальном этапе, задыхаются.
А ведь на старте можно было бы предоставить фермерам льготу в виде дешевого бензина или удобрения. Тогда после того, как сельхозники раскрутят бизнес, они смогут давать больше налогов.
Сырьевая модель экономики
— В текущих условиях экономики реализовать данные меры поддержки довольно сложно. Как бы вы оценили состояние бюджета и роль ненефтегазовых доходов в его наполнении?
— Пока в России сохраняется сырьевая модель экономики — до сих пор 30% формирования федерального бюджета составляют нефтегазовые доходы. Мы видим результат, к которому это привело, когда оказались под санкционным давлением — доступ на рынки оказался закрыт либо цена сильно упала. Когда экономика заточена на получение 30% от данных ресурсов в условиях, когда на страну накладываются ограничения, бюджет лишается 24% доходов. Почти 2,7 трлн рублей мы не получили только из-за снижения стоимости и укрепления рубля от нефтегаза..
Доходы уменьшаются, расходы на СВО и остальные направления растут. За 5 месяцев этого года расходы выросли на 17% от плановых, а доходы — всего на 0,3%. Это огромный разрыв, а мы уже исчерпали средства Фонда национального благосостояния. ЖКХ — это вообще отдельная история. Сейчас государству надо будет вкладывать средства в восстановление сетей, но неизвестно где изыскивать деньги.
Хочется немного покритиковать Иркутскую область. Не во всех проблемах виноват регион и его руководство, но на сегодняшний день госдолг области составляет 100 млрд рублей. Ежегодно только на его обслуживание выделяют 10 млрд рублей при общедоходной части около 200 млрд рублей. Устойчивость системы рассчитывается из нескольких показателей — во-первых, госдолг, во-вторых, процент долга регионального бюджета от общих доходов. Данный показатель не должен превышать 20%, но мы уже вышли за пределы данного параметра.
Одна из проблем регионального бюджета заключается в том, что он социально направленный. С одной стороны, это хорошо — мы отдаем 75%-80% на социалку. Но с другой стороны, эти средства мы не вкладываем в инвестиции и будущее. Вместо этого мы возлагаем надежды на бизнес, что он зайдет в регион и построит что-то крупное, но у них сейчас проблемы.
Необходима дифференциация экономики, внедрение современных технологий, развитие переработки и переход от сырьевой экономики в индустриальную. Мы разучились планировать на каждом уровне. В качестве примера приведу строительство жилья в регионе — для этой цели существует несколько программ. Это программа по строительству жилья в рамках комплексного развития сельской территории, по переселению или ветхого аварийного жилья и программа по строительству жилья для детей-сирот.
Можно было бы объединить программы в одну, выбрать площадку комплексного развития и за счет разных источников финансирования построить жилой комплекс с социальными объектами. Однако эту работу не удавалось спланировать внутри региона.
Обычно приезжает мэр территории, предлагает построить школу в своем муниципалитете и разрабатывает проект, который превышает потребности. После окончания строительства приезжаем в учреждение, а оно заполнено на 30%. То же касается и ФАПов, и домов культуры. Мы вкладываем огромные средства — это необходимо, но нужно исходить из реальной потребности и потенциала территории, а также демографических тенденций последних лет.
Кроме того, мэры муниципалитетов ограничены в механизмах формирования местного бюджета за счет налоговых поступлений. В регионе до сих пор не завершилась земельная реформа, которая относится к полномочиям местных властей, а ведь земельные участки являются колоссальным резервом по наполнению бюджетов территорий.
— Что препятствует проведению земельной реформы — нехватка квалификации, знаний, умений или чего-то еще?
- В первую очередь, у нас отсутствует стратегическое планирование. У нас выстроена централизация, должны быть приняты федеральные документы. Регион и муниципалитет должны работать в одной связке, чтобы реформа заработала. То же касается экономики.
Невозможно развивать сельское хозяйство, если нет собственных тракторов и комбайнов. Мы едва не потеряли последний в стране Петербургский транспортный завод и комбайновый завод в Ростове-на-Дону. Когда предприятия оказались на грани банкротства, была наконец-то запущена федеральная программа по компенсации 15-20% затрат заводам на изготовление техники. Производство ожило, и от сельхозников пошел спрос.
Поэтому кто-то должен заниматься глобальным планированием. Меня всегда удивляло: раньше в Иркутской области активно возводили новые города в тайге. Тот же поселок Белореченский вместе с инфраструктурой был построен по сути за 10 лет. Сегодня же сложно представить, как такой агрогородок возможно сделать в текущих условиях. Нам явно не хватает усиления государственного участия в жизни и управлении.
— Говоря о дефиците областного бюджета, какие ключевые шаги необходимо предпринять для преодоления сложившейся ситуации и каким образом можно было бы привлечь инвестиции в область?
— Во-первых, необходимо уходить от прежней целевой модели. Для этого следует диверсифицировать экономику — ресурсы должны перерабатываться здесь, а не вывозить их полуобработанными. Это касается всех направлений экономической деятельности — должна быть глубокая переработка, внедрение научных технологий и достижений в переработку, изменение структуры экономики, чтобы добиться независимости производства.
Следующий важный блок — изменение межбюджетных отношений. Ни для кого не секрет, что у нас высокая централизация и власти, и бюджетной системы, и всей фискальной политики. Крупные промышленные группы, работая на территории, используют местные ресурсы, при этом деньги уходят в Москву. Например, НДПИ: несколько лет назад мы подсчитали, что около 100 млрд рублей уходит в федеральный бюджет.
То же самое с налогом на прибыль — за последние годы удалось оставить в регионе, по‑моему, всего 2–3%, а 17% отчисляются в федеральный бюджет, а НДС вообще полностью. То есть основные налоговые поступления уходят в Москву. Президент России Владимир Путин в ходе Питерского экономического форума намекнул крупному бизнесу, чтобы тот перевозил головные офисы в регионы своего присутствия.
В итоге мы получили конкуренцию с реди регионов. Бизнес регистрируется в том субъекте, который предлагает наиболее привлекательные условия. Тогда возникают вопросы у федерального Минфина и правительства к регионам, поскольку предоставляя льготы, они уменьшают поступления в консолидированный бюджет и оттоку средств из него. Цель понятна — заманить бизнес к себе, но в масштабе страны это создает перекосы.
На федеральном уровне есть хороший пример — так называемая кубышка, включающая фонд национального благосостояния и золотовалютные резервы. Регионам необходимо создавать такие фонды у себя — это серьезно повысит устойчивость экономики. Такой опыт уже реализовывал Красноярский край. В "жирные" годы они формировали "кубышку", а после роста ключевой ставки размещали свободные средства в ценных бумагах и зарабатывали 8-10 млрд рублей в год. При этом Иркутская область тратит в год 10 млрд рублей на обслуживание коммерческих кредитов. Однако данная работа должна проводиться системно и без изменений на федеральном уровне, без подготовки законодательной базы губернаторы в одиночку справятся не со всем.
Уход из правительства
— В 2025 году после переизбрания Игоря Кобзева губернатором, вы покидаете региональное правительство. Почему вы приняли соответствующее решение?
— Это было обоюдное решение — и мое, и губернатора. Я отработал в этой должности два срока, то есть 10 лет. В какой-то момент у меня возникло желание попробовать себя в другом месте.
Что касается взаимоотношений с губернатором Игорем Кобзевым — они остались нормальными. Мы абсолютно спокойно разошлись и до сих пор поддерживаем связь: где-то созваниваемся, где-то поздравляем друг друга с праздниками. Никто ни на кого зуб не точит. Кстати, уходя с должности министра, я впервые за 10 лет получил благодарность губернатора. До этого у меня была благодарность федерального министра, а губернаторской не было.
Илья Сумароков и Игорь Кобзев. Фото: Из личного архива
— Не возникало ли к вам претензий со стороны регионального руководства?
— Глобальных претензий ко мне не было. Единственное, может быть, камень преткновения возник в 2024 году, когда в области произошла беда — зашел узелковый дерматит. Хотя мы отделались малой кровью, критики в мой адрес было очень много. Губернатор направлял меня отдельно в Иркутский район, хотя я не был руководителем областной ликвидационной комиссии по ЧС.
По приезде на место выяснилось, что не были проведены необходимые работы. Это был февраль — нужно было готовить ямы, а грунт мёрзлый. Потребовались сильные экскаваторы и мощные бульдозеры для копания огромных ям, в которых впоследствии сжигали скот. Напомню, что единственный способ борьбы с узелковым дерматитом — это умерщвление и сжигание.
До сих пор некоторые фермеры обижаются, но если бы вовремя не были приняты меры, у нас бы вся область полыхнула — мы бы лишились всего поголовья. Мы свозили все, что могло гореть: шины, отработанное масло, лес, солому, тюки, чтобы разжечь огонь при морозах -30°С и ниже — и мы справились. В итоге дошло до того, что с момента регистрации очага у нас уходило два дня на полную ликвидацию.
Потом экономика начала везде проседать, а первыми падают те, кто слабее всего стоит на ногах. У нас регион как раз такой — на его территории функционируют много малых и микропредприятий. В первую очередь пострадали фермеры. Бюджет урезается, банки кредиты либо не выдают, либо выдают неохотно.
— Продолжаете ли вы поддерживать связи с фермерами и по сей день?
— Конечно, остаюсь на связи со многими. Иногда они сами звонят, иногда я узнаю о ситуации со стороны. Например, сейчас в СПК "Окинский" сложилась сложнейшая обстановка. Как я уже сказал, у нас начали обваливаться небольшие хозяйства. Для их сохранения нужно, чтобы экономика "задышала" — ключевая ставка должна быть низкой, а для сельхозников необходимо возвращать кредиты под 2%. Также следует вернуться к прежним объемам финансирования отрасли, не говоря уже об индексации с учетом инфляции.
Муниципальная реформа и развитие поселений
— Сейчас в Иркутской области продолжается муниципальная реформа, во многих районах происходит ребрендинг. Какое впечатление сложилось лично у вас от преобразования муниципалитетов в округа?
— При мне были сформированы уже несколько округов. На мой взгляд, у нас настолько большая и неоднородная страна, объединяющая разные регионы, национальности, республики, плотность населения, поэтому всех грести под одну гребенку нельзя. Если наш регион в четыре–пять раз больше, чем западные или южные, а удаленность деревни от райцентра достигает 200 км, то какой мэр станет преодолевать такие расстояния до населенных пунктов по бездорожью? Поэтому власть должна быть на местах.
Я считаю, что реформа в какой-то степени назрела, но вопрос — в каком виде. Однозначно ее нужно делать поэтапно и не везде, необходимо предоставить право выбора. На больших территориях реформу, возможно, не стоит проводить, а оставить все как есть. Самое главное, чего боятся люди в поселениях и их главы — это распределение финансирования по остаточному принципу, пока основная масса денежных средств уходит в районный центр.
В связи с этим необходимы понятные правила формирования бюджета для каждого поселения, чтобы люди осознали, что реформа принесет больше позитивных изменений, чем негативных. Более того, населенный пункт не только сохраняет свой бюджет, но и получает дополнительную помощь со стороны райцентра в случае необходимости.
Муниципальная реформа должна повлечь за собой более эффективное взаимодействие и правильную оптимизацию, но для этого должны быть четко прописаны и понятные правила — и для населения, и для глав. Преобразование должно осуществляться поэтапно, потому что сейчас этот процесс протекает достаточно резко. На мой взгляд, здесь следовало проводить референдумы и спрашивать мнение людей напрямую, а перед этим продемонстрировать успешную практику — тогда реформа прошла бы более гладко. Если бы положительного опыта не получилось, возможно, стоило бы либо отказаться от реформы, либо реализовывать ее в другом виде.
— Что в текущих условиях могло бы дать толчок к развитию сел и малых территорий?
— Когда говорят про сельские территории, то подразумевается, что их основной род деятельности — это сельское хозяйство, однако это далеко не так. У нас есть разные территории: лесные, угольные, нефтегазовые, которые занимаются не только добычей, но и переработкой, а также многие другие отрасли. Понятно, что в основном мы получаем сырье с территорий и стараемся перерабатывать его в городах, но с нашими расстояниями это не всегда возможно. Именно поэтому необходима диверсификация экономики.
Кроме того, у нас остались деревни с малочисленным населением, которые не спешат покидать жилище. Государство обязано вкладываться в поддержание инфраструктуры и обеспечение жителей светом, теплом и водой. Однако ранее была озвучена идея об объединении близлежащих деревень и создавать новых населённых пунктов по принципу агрогородков.
— Что необходимо предпринять для зарождения импульса к развитию в таких территориях?
— Тогда нужно создавать производства — и люди сами поедут, а под производство подтягивается все остальное: обслуживание и инфраструктура. Однако ничего не изменится и не заработает, пока отсутствуют четкая команда и планирование этой большой работы на уровне страны. Когда мы разрабатывали госплан, то трудились над ним не один год, перебрали множество стратегий, целей и возможностей каждой территории. Это была непростая работа, и ей должны совместно заниматься умы — ученые, экономисты, специалисты из разных отраслей.
Тарифы и энергетика
— Перейдем от сельских территорий к городским, где сейчас активно продолжается урбанизация. Что, как вам кажется, должно стать приоритетом в развитии городов?
— Решение данного вопроса упирается в финансирование — были бы средства, их бы хватало и на дороги, и на оснащение областной больницы, текущее состояние которой вызывает вопросы. Мы продолжаем возводить гигантские проекты в регионе, но, возможно, вместо этого, следовало бы направить средства на оснащение всех больниц необходимым оборудованием и повышение зарплат врачам. Поэтому первое, что необходимо, — изменение доходной части, серьезная инвентаризация доходов и расходов на всех уровнях бюджета.
Мы должны определить приоритеты и, исходя из них, сократить и ликвидировать неэффективные расходы. Необходимо уделить внимание и вопросу изношенности сетей ЖКХ. Сейчас этот показатель в среднем по стране составляет порядка 70%, а в отдельных территориях, например, в Бодайбо, достигает до 90%. Мы видим, к чем это приводит. В последний отопительный сезон система начала рваться там, где тонко: Бодайбо, Шелехов, Ангарск, Тайшет — это только первые ласточки.
Вместо системного формирования "кубышки" и последовательного восстановления еще советской инфраструктуры для недопущения дальнейших аварий, мы фактически занимаемся тушением пожаров. Авария всегда требует огромных денег на ликвидацию. Получается, что в условиях нехватки средств мы вынуждены нести дополнительные расходы вместо того, чтобы системно решать данные вопросы на протяжении 30 лет.
Это одна из ключевых проблем, из которой проистекают нынешние решения по росту тарифов. Возникает вопрос, за счет каких средств формировать фонд на восстановление сетей. Сегодня государство оказалось в некой условно безвыходной ситуаци. Наверняка, можно подойти к решению этой проблемы с других позиций.
Особая ситуация сложилась с тарифами в энергетической сфере. Здесь вопрос заключается в том, как формируется цена: от генерации электроэнергии до ее транспортировки, передачи и сбыта. В конечном счете за всю цепочку платит потребитель. При этом сейчас никто даже не назовет точные цифры, мы лишь примерно знаем себестоимость генерации.
Довольно часто принято вспоминать Юрия Абрамовича Ножикова за то, что ему удалось сохранить самую дешевую электроэнергию. Это стало возможным, во-первых, благодаря профициту — четыре ГЭС обеспечивали избыточное производство. Во‑вторых, существовала разветвлённая и эффективная единая энергосистема.
И, самое главное, в период приватизации было принято решение 25% акций оставить в регионе и ещё 24% — у федерации, которые затем также были переданы области. Иркутская область аккумулировала у себя самый крупный пакет акций и могла диктовать свои условия, несмотря на других акционеров.
— Должна ли сохраняться действующая модель формирования тарифов для населения, учитывая заметное повышение цен, запланированное с 1 октября?
— Однозначно, я против таких резких повышений. Наше население к этому не готово. Если бы доходы населения росли пропорционально росту цен, то еще можно было понять. А так категорически неправильно, что бабушка-пенсионерка, получая пенсию 24 тысячи рублей, тратит на коммуналку 12 тысяч рублей. Решения данного вопроса еще предлагали ученые.
Системообразующая отрасль должна быть в руках государства. Тогда у него появится возможность управлять, развивать, правильно распределять и перераспределять ресурсы, а самое главное — формировать доходы в своей казне и направлять их по своему усмотрению. Более того, это создает определенную независимость.
Сегодня государство находится в тисках тех решений, которые само же когда-то принимало. Но пора ужесточать подходы и принимать кардинальные решения. Особого внимания также заслуживают военно-промышленный комплекс и банки. В текущих условиях бизнес едва сводит концы с концами — с начала года закрылось почти 500 тысяч предприятий. При этом банкиры получают сверхдоходы и каждый год бьют рекорды. Комиссионные растут, как и стоимость обслуживания растет и эквайринг. Мы покупаем в магазине булку хлеба и фактически платим банкам, даже не бизнесу. Получается довольно абсурдная ситуация.
— Каким образом можно было бы повлиять на данную ситуацию, как вы считаете?
— У меня есть несколько предложений, одно из них заключается в государственном регулировании минимальных надбавок на социально значимые товары на федеральном уровне. Сеть может оставаться частной, но она должна придерживаться определенных правил в ценообразовании. На базовые продукты по типу яиц, молока, хлеба, мяса должна быть минимальная наценка. Тогда и фермер будет нормально зарабатывать, и у населения сможет приобретать продукты по доступной цене, а торговая сеть все равно не будет работать в убыток.
Это я знаю из собственной практики, поскольку возглавляя цех реализации на "Усольском свинокомплексе". Наша выручка доходила до 10 млрд рублей в год, и мы уплачивали до 1 млрд рублей налогов. На сырое мясо наценки практически не было, а по отдельным позициям — максимум до 10%, а в среднем — 6–8%. И этой маржи хватало на все. Поэтому я хорошо понимаю, как устроена торговля и откуда берутся сверхприбыли. Наценка в 200–300% — это несправедливо.
Также необходимо принимать серьезные управленческие решения на уровне регионов. У меня была идея, которая не нашла полного понимания в правительстве — создание региональной торговой сети. В Татарстане и других регионах такие модели уже реализованы.
Суть в следующем: создается крупный оптово-распределительный центр, который принимает продукцию, хранит, перерабатывает и распределяет в розницу. Это большая структура — либо полностью государственная, либо в формате государственно-частного партнерства. Бизнес может участвовать, но контрольный пакет — 51% — должен оставаться у региона.
Тогда регион может гарантировать стабильный сбыт для фермеров и прозрачную формулу ценообразования с учетом инфляции, но по ясным правилам. Для потребителя — это минимальная наценка на продукцию, что исключает социальное напряжение.
Цифровизация преображает ландшафт
— Сейчас цифровизация активно проникает во все сферы жизни. Как она отразилась на ведении сельского хозяйства в регионе?
— Помимо создания личного кабинета и земельного паспорта, мы также сформировали единую базу данных сельхозживотных. Сначала делали сами, потом подключилась федерация. Мы во многом опередили процессы — например, программу ввода в оборот залежных земель мы разработали еще в 2017 году, а 2 года спустя аналогичную программу внедрили на федеральном уровне. За все эти годы мы ввели в оборот около 140 тысяч га земли, причем самые прорывные были первые три года, когда мы вводили по 30–40 тысяч га ежегодно.
Кроме того, за счет цифровизации нам удалось усилить контроль за реализацией субсидии. По условиям программы по вводу земель в оборот, участок необходимо обрабатывать и засеивать не менее 5 лет, иначе — возврат субсидии. Возник вопрос — как это проверить, особенно в удаленных территориях, например, Киренске или Тайшете? Тогда мы использовали космоснимки и специализированные программы. На эти цели было направлено около 3 млн рублей рублей. За счет оцифровки данных мы получили возможность, не выходя из кабинета, видеть, что происходит на каждом участке в Иркутской области, буквально с точностью до спичечного коробка.
Мы начали проводить проверки, оказалось, что кто-то вообще не сеет, кто-то использует не всю площадь, кто-то работает нерегулярно. Задача была не наказать, а показать, что государство выстроило рабочую систему учета, следит за ситуацией и контролирует ее. Это касалось не только земли, но и животных, и кооперации.
Ежегодно мы направляли около 200 млн рублей кооперативам на закуп мяса и молока у населения. В систему было вовлечено порядка 12 тысяч личных подсобных хозяйств, которые сдавали продукцию на более чем 1 млрд рублей в год. В дальнейшем остро встал вопрос контроля качества продукции. Тогда мы одними из первых внедрили систему "Меркурий", разработанную Россельхознадзором. Да, было много критики, потому что многим не нравится, когда их проверяют.
Мы поставили условие: хочешь получить поддержку — вся продукция должна проходить через "Меркурий". Ветеринарные работники проверяют соответствие качеству и вносят в систему, и дальше мы видим всю цепочку движения продукции, а главное — объем, за который и платили.
Если говорить о технологиях, применяемых в животноводстве, то у нас появились, например, роботизированные системы доения. В результате мы получили особую модель, при которой на ферме из 200 голов трудятся трое работников. Оператор сидит за компьютером и руководит роботом, обслуживающим 60–70 коров.
Это дает экономию ресурсов, снижает зависимость от человеческого фактора, а также повышает качество продукции и производительность. Есть и другие примеры. На ферме в Биликтуе внедрили робот-кормораздатчик: каждая корова получает индивидуально рассчитанный рацион — с учетом веса, истории лактации и других параметров. В результате производство молока выросло на 20–30% по сравнению с другими фермами того же хозяйства.
Также у нас уже не первый год применяются дроны для обработки полей. Сейчас есть определенные ограничения на их использование, но сама технология уже доказала свою эффективность.
— Блокировки связи и отдельных зарубежных приложений уже стали обыденностью. Лично вы как относитесь к ограничениям связи?
— Моя позиция однозначная, как и у коллег по партии — мы против этих ограничений и запретов. Кстати, уже был инициирован законопроект, содержавший конструктивные предложения, но его отклонила "Единая Россия" в Госдуме. Я убежден, что в условиях цифровизации и современных технологий можно обеспечить безопасность в сетях и мессенджерах, не прибегая к блокировкам. Для этого необходимо искать технические решения. Сейчас многие меры принимаются под эгидой обеспечения безопасности, но, на мой взгляд, местами государство излишне перестраховывается.
Также я против монополизации в сфере связи. Сегодня ужесточаются требования к операторам, растет стоимость лицензий плюс обязательные согласования с ФСБ и другими правоохранительными структурами. С одной стороны, подобные решения понятны, но складывается ощущение, что все движется к сокращению числа операторов — до двух-трех крупных игроков. В дальнейшем это приведет к монополии и соответствующему росту цен.
Коммунисты уже обратились в ФАС и прокуратуру с просьбой разобраться в этой ситуации. Мы все-таки хотим жить в свободной стране и в свободном обществе, поэтому многие из принятых в последнее время ограничений нужно либо отменять, либо серьезно пересматривать. Это касается и налоговой нагрузки: отмена патентов, снижение порога по упрощенной системе и увеличение НДС.
Уже давно доказано, что для увеличения налоговых поступлений необходимо дать бизнесу возможность развиваться. Когда экономика и так испытывает давление, а фискальная нагрузка усиливается, мы получаем получение доходов и сокращение поступлений в бюджеты.
— По вашему мнению, какие иные механизмы воздействия можно было бы реализовать для сохранения безопасности связи без ее блокировки?
— Я уверен, что при существующих технологиях эти вопросы можно решать без жесткого закручивания гаек. Да, у нас уже работает МАКС (12+) — и хорошо, пусть работает, но запустите все остальные сервисы, установив контроль. Можно законодательно ужесточить требования к размещению данных на серверах, их использованию и доступу — это касается всех платформ, будь то Telegram (18+), "ВКонтакте" (12+) и другие.
Более того, был проведен анализ всех стран на доступность к интернету. По данной информации, Россия расположилась среди стран с наиболее жесткими ограничениями — на уровне некоторых африканских государств. При этом другие страны находят решения, как обеспечить безопасность без таких ограничений. Возможно, мы поздно начали развивать собственные цифровые сервисы и мессенджеры. Если бы этим занялись раньше, то не возникло бы ситуации, когда приходится в срочном порядке вводить ограничения, создавать альтернативы и переводить пользователей на новые платформы.
Участие в праймериз
— В этом году вы впервые участвуете в предварительном голосовании КПРФ, для вас это новый опыт. Что сказал Илья Алексеевич?
— Для меня это вообще первый опыт политической кампании как кандидата. Ранее я участвовал в штабах на региональном уровне, но в политику пошел в первый раз. Я не обсуждал свое участие в кампании с дедом. Только когда нужно было принимать окончательное решение, я поехал с ним посоветоваться. Он, как всегда, сказал, что надо бороться и отстаивать интересы коллектива, города и региона. Нельзя быть посредственным, нужно делать все, чтобы быть лучшим.
Семейное фото. Фото: Из личного архива
Он сам всегда защищал интересы коллектива и региона, никогда не боялся выступать в Заксобрании и открыто высказывался, за что его и уважали. Это человек, который всегда придерживался этих принципов. Я многому у него учусь и многое перенял. Мне близки левые взгляды, а в партию я вступил еще в 2012 году, когда даже не думал ни о политике, ни об административной работе.
Сегодняшняя ситуация в стране показывает, что, возможно, мы допустили ряд ошибок, двигаясь по выбранному пути, и что-то необходимо менять. Я вспоминаю предложения коммунистов по введению дифференцированной шкалы налогообложения. В итоге спустя десятилетия к этому пришли, но в ограниченном формате — только по НДФЛ. Хотя подход должен быть шире и затрагивать другие налоги тоже.
Сейчас у нас не хватает денег, при этом количество миллиардеров растет. Если смотреть в соотношении к численности населения, их у нас больше, чем во многих странах, а совокупное состояние превышает 700 млрд. Нам необходимо искать баланс и выстраивать систему более взвешенно.
— Что вы подразумеваете под понятием сбалансированной системы?
— Люди не должны использоваться как ресурс для чьего-то обогащения. В этом, на мой взгляд, и были сильные стороны советской системы, при которой человек чувствовал себя человеком, понимая, что он созидает вместе с коллективом. Сегодня человек ощущает себя скорее наемным работником, которого могут в любой момент уволить.
Я приведу пример, с которым столкнулся лично. Когда я работал на "Усольском свинокомплексе", система была выстроена иначе. Каждому работнику выдавали по 4 кг мяса в месяц бесплатно, было бесплатное питание, 50%-я компенсация коммунальных платежей. Все состояли в профсоюзе. Дети получали подарки, причем не один, а несколько в год. Каждому сотруднику полагались продуктовые и промышленные наборы, также были санаторно-курортные путевки два раза в год.
И важный момент — формирование оплаты труда. Поскольку это был производственный кооператив, прибыль распределялась между всеми работниками в виде премий по итогам года. Директор, заместители и специалисты получали оплату по коэффициенту от средней зарплаты работников, как это было в советское время. У директора был коэффициент четыре, потом увеличили до пяти. У меня, когда я был инженером, коэффициент был два, начальником цеха — 2,5, заместителем директора — три. То есть моя зарплата была в три раза выше средней по работникам.
И это создавало мотивацию для повышения доходов работникам, потому что вместе с этим росла и зарплата руководства. Такая система возможна и сегодня, даже в рыночных условиях — было бы желание.
— Два года назад между членами вашей семьи возникли разногласия относительно смены руководителя СХПК "Усольский свинокомплекс". Удалось ли их преодолеть?
— Все противоречия мы уладили в семейном порядке, а сама история осталась в прошлом как сугубо семейная. Сейчас мы единой командой работаем по всем направлениям.
— Какие ключевые тезисы наполнят вашу избирательную программу?
— Во‑первых, нужно отменить или откорректировать действующие запреты, потому что практика показала, что многие из них не работают. Это касается и ограничений, и налоговой политики, и межбюджетных отношений — их нужно менять. Сегодня уже звучат призывы к бизнесу переезжать в регионы, но такие решения нужно было принимать гораздо раньше.
Второе — нам нужна сильная экономика. Все проблемы, о которых я говорил, возникают из-за дефицита денег и неэффективного управления ими. Нужно менять подходы к формированию доходов и расходованию средств, усиливать государственное регулирование. При этом речь не идет о полном отказе от частной собственности, но системообразующие отрасли и предприятия должны находиться под контролем государства — для устойчивого управления и сохранения доходов в регионе.
Параллельно необходимо развивать малый и средний бизнес. По сути, это модель современного социализма — государственный каркас в ключевых отраслях плюс активное развитие частного сектора, как в Китае. Важны и стимулирующие механизмы. Нужно возвращать социальные гарантии — бесплатную медицину, образование, усиливать внимание к науке и кратно увеличивать ее финансирование.
Кроме того, необходимо проводить системную работу по предотвращению аварийных ситуаций, а не работать в режиме "тушения пожаров". Всегда лучше профилактика.
И начинать нужно с базовых вещей — с воспитания молодежи. Нужна понятная государственная идеология развития страны и информационная политика. Через СМИ и другие каналы должны транслироваться правильные ценности. Все начинается с семьи, поэтому когда человек растет с пониманием, что он не просто потребитель и наемник, а созидатель, часть общества, от этого меняется и его отношение к труду. Тогда он не будет работать по принципу "отсидел — и ладно", а будет стремиться принести пользу — себе, коллективу, своему городу.
Отдельный вопрос касается тарифов ЖКХ. В этой системе слишком много посредников: ресурсоснабжающие организации, управляющие компании, подрядчики, субподрядчики, банки. В итоге ответственность размывается, и мы получаем рост тарифов при не всегда качественном управлении. Эти цепочки нужно сокращать — тогда система станет дешевле, эффективнее и более прозрачной.
— Как у вас выстроено взаимодействие с мэрами муниципалитетов? Поддерживаете дружеские отношения?
— Безусловно, мне близок родной Усольский район — начиная от мэра и заканчивая всеми коллективами, которые там работают. Также мне близки практически все сельские территории — с каждым мэром мы отработали не один срок, реализовали много программ. Поэтому я надеюсь, что получится найти возможности и дальше совместно развивать эти территории. Я мог бы быть здесь полезен, потому что хорошо знаю их специфику и проблематику. Думаю, и главы это понимают, хотя, конечно, есть определённая иерархия и структура.
Что касается городов, здесь нужно больше вникать — это отдельный пласт задач. В первую очередь — вопросы экологии. Если брать Шелехов или Тайшет, где строится анодная фабрика и алюминиевый завод, необходимо жестко ставить экологическую повестку. Тем более, что мы находимся в Байкальской экологической зоне, и это накладывает особые требования, в том числе по прохождению экологической экспертизы.
С одной стороны, подходы должны быть жесткими. С другой, сейчас складывается ситуация, когда требования по возведению различных объектов одинаковы. Есть центральная экологическая зона — примерно 50 км от Байкала и зона атмосферного влияния — около 200 км. Однако экспертиза проводится по единым правилам. В итоге одинаковые требования применяются и к строительству детского сада, и к созданию животноводческого комплекса, а это приводит к удорожанию объектов.
— Не хватает рациональности в подходах, последовательности действий. Нужно менять подход?
— Обязательно. У нас есть все возможности, ресурсы, и надо добавить к этому желание. Одна из главных наших сегодняшних проблем в экономике в том, что мы боимся вкладывать деньги в экономику. Если нужно — выпустить в обращение ещё денег, создать правильные стимулы, запустить программы и грамотно регулировать это направление. И конечно нужна справедливость, не декларативная, а настоящая. Вот сейчас ограничили отток капитала, не запретили полностью, а ограничили. У нас есть крупнейшие предприятия, корпорации, которые успешно работают, зарабатывают огромные капиталы. Ну, оставь деньги здесь, в нашей стране, на развитие, чтобы экономика работала лучше. Это не популистские вещи, они очевидные, их давно заждались. И я искренне так считаю.
Илья Сумароков. Фото: Из личного архива
